«Хрустальная ночь» белорусской литературы

В ночь с 29 на 30 октября 1937 года в минской тюрьме НКВД (всем известной «американке») было расстреляно 103 представителя белорусской интеллигенции.

Были расстреляны 22 наиболее талантливых белорусских литератора: Валерий Моряков, Михась Чарот, Алесь Дудар, Михась Зарецкий, Анатоль Вольный, Макар Шалай, Тодар Кляшторный, Василь Сташевский, Василь Коваль, Юрка Лявонный, Сергей Мурзо и многие другие. В числе убитых также оказались преподаватели, представители науки, культуры, искусства, государственные и общественные деятели.

Приказ о расстреле «врагов народа» поступил из Москвы, он был подписан Сталиным и Молотовым и включал список из 103 имен. В Минске его дополнили еще несколькими десятками человек.

В новейшей истории невозможно найти примеров подобного массового уничтожения литераторов. Активные расстрелы начались активно примерно с июля 1937 г. и продолжались до середины 1938 г. Но эта ночь — с 29 на 30 октября — была знаковой.

Фамилии расстрелянных в ночь на 30 октября, возможно, не слишком знакомы обывателю. Хотя, к примеру, того же Тодара Кляшторного в свое время называли за его пронзительную лирику «белорусским Есениным». Михась Зарецкий, по оценкам одного из составителей книги «Расстраляная літаратура» Михася Скоблы, был первоклассным прозаиком. Другое дело, что он успел и что из написанного сохранилось. Книги ведь тоже жгли. Один из исследователей тех событий Леонид Моряков рассказывал несколько лет назад журналистам о большом костре, который устроили в «американке» в августе 1937 года. В том костре, по его словам, сожгли несколько десятков тысяч рукописей белорусских писателей.

Понятны причины, по которым советская карательная машина обрушилась на Беларусь. Достаточно было относительно короткого периода белорусизации в 1920-ые годы для того, чтобы жители республики начали осознавать себя нацией со своей историей, традициями и культурой. Очевидно, что власти не ожидали таких последствий. Сам процесс белорусизации был задуман как красивая вывеска для белорусов, которые после войны и Рижского мира остались за западной границей. Но результат превзошел все ожидания: открывались белорусскоязычные школы, издавались учебники, книги, газеты и журналы на родном языке. Мало того, Красная армия укомплектовывалась местными кадрами, а на руководящие посты назначались уроженцы Беларуси.

«Белорусскость» становилась мейнстримом, который уже сложно было контролировать. Его итогом могла стать, как минимум, автономная политика руководства БССР, а максимум — реальная независимость республики. Поэтому в 1930 году белорусизация была свернута. Однако десятилетие относительной свободы культурной жизни не прошло даром.

Выросло новое поколение белорусов, воспитанное на национальной культуре, пусть и с советской идеологией. Рано или поздно оно бы дало о себе знать — о белорусских восстаниях каждые 30 лет коммунистические власти хорошо помнили. Поэтому и было принято решение о «силовом варианте», беспрецедентном даже для других советских республик. Нигде не было такого массового уничтожения национальной интеллигенции за такой короткий промежуток времени. Даже сейчас, через два-три поколения мы пожинаем плоды той ночи.

Репрессии в Беларуси начались задолго до этого, с первых годов установления советской власти. Большевики начали аресты и расстрелы сразу после окончания войны с Польшей. Но именно с трагической ночи в октябре 1937 года они приобрели системный характер с очевидной целью — окончательной ассимиляцией народа и ликвидацией белорусов, как нации.

В 30-е годы в Беларуси работал настоящий конвейер смерти, который систематически и целенаправленно уничтожал национальную элиту — писателей, театральных деятелей, национально ориентированных политиков. За несколько десятилетий сталинского террора Беларусь потеряла первого народного артиста Беларуси Владислава Голубка, публициста и инициатора Акта о создании БНР Антона Луцкевича, писателя и руководителя первого белорусского правительства Тишку Гартного, автора фундаментальной «Гісторыі беларускай (крыўскай) кнігі» Вацлава Ластовского, создателя первой белоруской грамматики Бронислава Тарашкевича и многих других.

Что делать с народными поэтами Янкой Купалой и Якубом Коласом, первый секретарь ЦК КПБ Пантелеймон Пономаренко лично советовался со Сталиным. Собрал «компромат» и отправил письмо в Кремль.

«Он приводил столько аргументов в пользу своей инициативы. Мол, народные поэты — закоренелые «нацдэмы» со времен «Нашай нівы», антисоветчики и так далее. И заканчивалось обращение так: «Прошу увеличить квоту для Беларуси по первой категории» (квоту на расстрелы)». Пономаренко мало было жертв!», — рассказывает Скобла.

Сталин инициативу не поддержал. Купала был все-таки слишком заметной личностью, первый народный поэт, портреты которого в 1920-е годы висели в каждой школе, каждой избе-читальне и сельсовете. В конце концов, кто-то же должен был писать стихотворные «Письма великому Сталину».

«И Купала писал. Сегодня некоторые критикуют его за это — мол, почему не выступил против власти. Но он спасал не себя, спасал народ. Тогда же репрессировали целые народы, как это было с крымскими татарами. И Купала вынужден был идти на компромисс. А когда идти не захотел, его сбросили — в лестничный пролет в Москве в 1942-м», — рассуждает Скобла.

В этой истории еще много белых пятен. Нет ясности, к примеру, сколько точно человек расстреляли в ночь на 30 октября — из Москвы довели одну квоту, а в Минске, по данным исследователей, решили перевыполнить план.

В связи с этой трагической датой белорусская общественность 29 октября традиционно отмечает День памяти жертв тоталитаризма.

Использованы материалы: Sputnik Беларусь, Хартыя’97, «Белорусы и рынок». Использованы фотографии из архива Михася Скоблы.

  • Александр

    Уважаемый Алексей, мне кажется, что если уж вы размещаете материалы именно по национальному вопросу, то разумно и справедливо для понимания общей картины добавлять будет «по мнению еврея». Не имею, увы, достоверных данных о вашем этническом происхождении, возможно честнее будет сформулировать «wonnabe еврея».
    Спасибо.